Автор Тема: «Стенька Разин» Василий Шукшин, 1962  (Прочитано 108 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Дима Слоников

  • Глобальный модератор
  • *
  • Сообщений: 1178
  • Страна: ru
  • Вероисповедание: православный
Его звали – Васека. Васека имел: двадцать четыре года от роду, один восемьдесят пять рост, большой утиный нос… и невозможный характер. Он был очень странный парень – Васека.
 
Кем он только не работал после армии! Пастухом, плотником, прицепщиком, кочегаром на кирпичном заводе. Одно время сопровождал туристов по окрестным горам. Нигде не нравилось. Поработав месяц-другой на новом месте, Васека приходил в контору и брал расчет.
 
– Непонятный ты все-таки человек, Васека. Почему ты так живешь? – интересовались в конторе.
 
Васека, глядя куда-то выше конторщиков, пояснял кратко:
 
– Потому что я талантливый.
 
Конторщики, люди вежливые, отворачивались, пряча улыбки. А Васека, небрежно сунув деньги в карман (он презирал деньги), уходил. И шагал по переулку с независимым видом.
 
– Опять? – спрашивали его.
 
– Что «опять»?
 
– Уволился?
 
– Так точно! – Васека козырял по-военному – Еще вопросы будут?
 
– Куклы пошел делать? Хэх…
 
На эту тему – о куклах – Васека ни с кем не разговаривал.
 
Дома Васека отдавал деньги матери и говорил:
 
– Все.
 
– Господи!.. Ну что мне с тобой делать, верста коломенская? Журавь ты такой! А?
 
Васека пожимал плечами: он сам пока не знал, что теперь делать – куда пойти еще работать.
 
Проходила неделя-другая, и дело отыскивалось.
 
– Поедешь на бухгалтера учиться?
 
– Можно.
 
– Только… это очень серьезно!
 
– К чему эти возгласы?
 
«Дебет… Кредит… Приход… Расход… Заход… Обход… – И деньги! деньга! деньги!..»
 
Васека продержался четыре дня. Потом встал и ушел прямо с урока.
 
– Смехота, – сказал он. Он решительно ничего не понял в блестящей науке хозяйственного учета.
 
Последнее время Васека работал молотобойцем. И тут, помахав недели две тяжелой кувалдой, Васека аккуратно положил ее на верстак и заявил кузнецу:
 
– Все!
 
– Что?
 
– Пошел.
 
– Почему?
 
– Души нету в работе.
 
– Трепло, – сказал кузнец. – Выйди отсюда.
 
Васека с изумлением посмотрел на старика кузнеца.
 
– Почему ты сразу переходишь на личности?
 
– Балаболка, если не трепло. Что ты понимаешь в железе? «Души нету»… Даже злость берет.
 
– А что тут понимать-то? Этих подков я тебе без всякого понимания накую сколько хочешь.
 
– Может, попробуешь?
 
Васека накалил кусок железа, довольно ловко выковал подкову, остудил в воде и подал старику.
 
– Прошу.
 
Кузнец легко, как свинцовую, смял ее в руках и выбросил из кузницы.
 
– Иди корову подкуй такой подковой.
 
Васека взял подкову, сделанную стариком, попробовал тоже погнуть ее – не тут-то было.
 
– Что?
 
– Ничего.
 
Васека остался в кузнице.
 
– Ты, Васека, парень – ничего, но болтун, – сказал ему кузнец. – Чего ты, например, всем говоришь, что ты талантливый?
 
– Это верно: я очень талантливый.
 
– А где твоя работа сделанная?
 
– Я ее никому, конечно, не показываю.
 
– Почему?
 
– Они не понимают. Один Захарыч понимает.
 
На другой день Васека принес в кузницу какую-то штукенцию с кулак величиной, завернутую в тряпку.
 
– Вот.
 
Кузнец развернул тряпку… и положил на огромную ладонь человечка, вырезанного из дерева. Человечек сидел на бревне, опершись руками на колени. Голову опустил на руки; лица не видно. На спине человечка, под ситцевой рубахой – синей, с белыми горошинами – торчат острые лопатки. Худой, руки черные, волосы лохматые, с подпалинами. Рубаха тоже прожжена в нескольких местах. Шея тонкая и жилистая.
 
Кузнец долго разглядывал его.
 
– Смолокур, – сказал он.
 
– Ага. – Васека глотнул пересохшим горлом.
 
– Таких нету теперь.
 
– Я знаю.
 
– А я помню таких. Это что он?.. Думает, что ли?
 
– Песню поет.
 
– Помню таких, – еще раз сказал кузнец. – А ты-то откуда их знаешь?
 
– Рассказывали.
 
Кузнец вернул Васеке смолокура.
 
– Похожий.
 
– Это что! – воскликнул Васека, заворачивая смолокура в тряпку. – У меня разве такие есть!
 
– Все смолокуры?
 
– Почему?.. Есть солдат, артистка одна есть, тройка… еще солдат, раненый. А сейчас я Стеньку Разина вырезаю.
 
– А у кого ты учился?
 
– А сам… ни у кого.
 
– А откуда ты про людей знаешь? Про артистку, например…
 
– Я все про людей знаю. – Васека гордо посмотрел сверху на старика. – Они все ужасно простые.
 
– Вон как! – воскликнул кузнец и засмеялся.
 
– Скоро Стеньку сделаю… поглядишь.
 
– Смеются над тобой люди.
 
– Это ничего. – Васека высморкался в платок. – На самом деле они меня любят. И я их тоже люблю.
 
Кузнец опять рассмеялся.
 
– Ну и дурень ты, Васека! Сам про себя говорит, что его любят! Кто же так делает?
 
– А что?
 
– Совестно небось так говорить.
 
– Почему совестно? Я же их тоже люблю. Я даже их больше люблю.
 
– А какую он песню поет? – без всякого перехода спросил кузнец.
 
– Смолокур-то? Про Ермака Тимофеича.
 
– А артистку ты где видел?
 
– В кинофильме. – Васека прихватил щипцами уголек из горна, прикурил. – Я женщин люблю. Красивых, конечно.
 
– А они тебя?
 
Васека слегка покраснел.
 
– Тут я затрудняюсь тебе сказать.
 
– Хэ!.. – Кузнец стал к наковальне. – Чудной ты парень, Васека! Но разговаривать с тобой интересно. Ты скажи мне: какая тебе польза, что ты смолокура этого вырезал? Это ж все-таки кукла.
 
Васека ничего не сказал на это. Взял молот и тоже стал к наковальне.
 
– Не можешь ответить?
 
– Не хочу. Я нервничаю, когда так говорят, – ответил Васека.
 
…С работы Васека шагал всегда быстро. Размахивал руками - длинный, нескладный. Он совсем не уставал в кузнице. Шагал и в ногу – на манер марша – подпевал:
 
                        Пусть говорят, что я ведра починяю,
                        Эх, пусть говорят, что я дорого беру!
                        Две копейки – донышко,
                        Три копейки – бок…
 
– Здравствуй, Васека! – приветствовали его.
 
– Здорово, – отвечал Васека.
 
И шел дальше.
 
Дома он наскоро ужинал, уходил в горницу и не выходил оттуда до утра: вырезал Стеньку Разина.
 
О Стеньке ему много рассказывал Вадим Захарович, учитель-пенсионер, живший по соседству. Захарыч, как его называл Васека, был добрейшей души человек. Это он первый сказал, что Васека талантливый. Он приходил к Васеке каждый вечер и рассказывал русскую историю. Захарыч был одинок, тосковал без работы. Последнее время начал попивать. Васека глубоко уважал старика. До поздней ноченьки сиживал он на лавке, поджав под себя ноги, не шевелился – слушал про Стеньку.
 
– … Мужик он был крепкий, широкий в плечах, легкий на ногу… чуточку рябоватый. Одевался так же, как все казаки. Не любил он, знаешь, разную там парчу… и прочее. Это ж был человек! Как развернется, как глянет исподлобья – травы никли. А справедливый был!.. Раз попали они так, что жрать в войске нечего. Варили конину. Ну и конины не всем хватало. И увидел Стенька: один казак совсем уж отощал, сидит у костра, бедный, голову свесил: дошел окончательно. Стенька толкнул его – подает свой кусок мяса. «На, – говорит, – ешь». Тот видит, что атаман сам почернел от голода. «Ешь сам, батька. Тебе нужнее». – «Бери!» – «Нет». Тогда Стенька как выхватил саблю – она аж свистнула в воздухе: «В три господа душу мать!.. Я кому сказал: бери!» Казак съел мясо. А?.. Милый ты, милый человек… душа у тебя была.
 
Васека, с повлажневшими глазами, слушал.
 
– А княжну-то он как! – тихонько, шепотом, восклицал он. – В Волгу взял и кинул…
 
– Княжну!.. – Захарыч, тщедушненький старичок с маленькой сухой головой, кричал: – Да он этих бояр толстопузых вот так покидывал! Он их как хотел делал! Понял? Сарынь на кичку! И все.
 
… Работа над Стенькой Разиным подвигалась туго. Васека аж с лица осунулся. Не спал ночами. Когда «делалось», он часами не разгибался над верстаком – строгал и строгал… швыркал носом и приговаривал тихонько:
 
– Сарынь на кичку.
 
Спину ломило. В глазах начинало двоиться. Васека бросал нож и прыгал по горнице на одной ноге и негромко смеялся.
 
А когда «не делалось», Васека сидел неподвижно у раскрытого окна, закинув сцепленные руки за голову. Сидел час, два – смотрел на звезды и думал про Стеньку.
 
 
 
Приходил Захарыч, спрашивал:
 
– Василий Егорыч дома?
 
– Иди, Захарыч! – кричал Васека. Накрывал работу тряпкой и встречал старика.
 
– Здоровеньки булы! – Так здоровался Захарыч – «по-казацки».
 
– Здорово, Захарыч.
 
Захарыч косился на верстак.
 
– Не кончил еще?
 
– Нет. Скоро уж.
 
– Показать можешь?
 
– Нет.
 
– Нет? Правильно. Ты, Василий… – Захарыч садился на стул, – ты – мастер. Большой мастер. Только не пей. Это гроб! Понял? Русский человек талант свой может не пожалеть. Где смолокур? Дай…
 
Васека подавал смолокура и сам впивался ревнивыми глазами в свое произведение.
 
Захарыч, горько сморщившись, смотрел на деревянного человечка.
 
– Он не про Ермака поет, – говорил он. – Он про свою долю поет. Ты даже не знаешь таких песен. – И он неожиданно сильным, красивым голосом запел:
 
                        О-о-эх, воля, моя воля!
                        Воля вольная моя.
                        Воля – сокол в поднебесье,
                        Воля – милые края…
 
У Васеки перехватывало горло от любви и горя.
 
Он понимал Захарыча. Он любил свои родные края, горы свои, Захарыча, мать… всех людей. И любовь эта жгла и мучила – просилась из груди. И не понимал Васека, что нужно сделать для людей. Чтобы успокоиться.
 
– Захарыч… милый, – шептал Васека побелевшими губами, и крутил головой, и болезненно морщился. – Не надо, Захарыч… Я не могу больше…
 
Чаще всего Захарыч засыпал тут же, в горнице. А Васека уходил к Стеньке.
 
… День этот наступил.
 
Однажды перед рассветом Васека разбудил Захарыча.
 
– Захарыч! Все… иди. Доделал я его.
 
Захарыч вскочил, подошел к верстаку…
 
Вот что было на верстаке:
 
… Стеньку застали врасплох. Ворвались ночью с бессовестными глазами и кинулись на атамана. Стенька, в исподнем белье, бросился к стене, где висело оружие. Он любил людей, но он знал их. Он знал этих, которые ворвались: он делил с ними радость и горе. Но не с ними хотел разделить атаман последний час свой. Это были богатые казаки. Когда пришлось очень солоно, они решили выдать его. Они хотели жить. Это не братва, одуревшая в тяжком хмелю, вломилась за полночь качать атамана. Он кинулся к оружию… но споткнулся о персидский ковер, упал. Хотел вскочить, а сзади уже навалились, заламывали руки… Завозились. Хрипели. Негромко и страшно ругались. С великим трудом приподнялся Степан, успел прилобанить одному-другому… Но чем-то ударили по голове тяжелым… Рухнул на колени грозный атаман, и на глаза его пала скорбная тень.
 
«Выбейте мне очи, чтобы я не видел вашего позора», – сказал он.
 
Глумились. Топтали могучее тело. Распинали совесть свою. Били по глазам…
 
Захарыч долго стоял над работой Васеки… не проронил ни слова. Потом повернулся и пошел из горницы. И тотчас вернулся.
 
– Хотел пойти выпить, но… не надо.
 
– Ну как, Захарыч?
 
– Это… Никак. – Захарыч сел на лавку и заплакал горько и тихо. – Как они его… а! За что же они его?! За что?.. Гады они такие, гады! – Слабое тело Захарыча содрогалось от рыданий. Он закрыл лицо маленькими ладонями.
 
Васека мучительно сморщился и заморгал.
 
– Не надо, Захарыч…
 
– Что не надо-то? – сердито воскликнул Захарыч, и закрутил головой, и замычал. – Они же дух из него вышибают!..
 
Васека сел на табуретку и тоже заплакал – зло и обильно.
 
Сидели и плакали.
 
– Их же ж… их вдвоем с братом, – бормотал Захарыч. – Забыл я тебе сказать… Но ничего… ничего, паря. Ах, гады!..
 
– И брата?
 
– И брата… Фролом звали. Вместе их… Но брат – тот… Ладно. Не буду тебе про брата.
 
 
 
Чуть занималось утро. Слабый ветерок шевелил занавески на окнах.
 
По поселку ударили третьи петухи.


 

Денежная помощь форуму Толкование

На поддержку форума Толкование (PayPal)